Неточные совпадения
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет
за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас?..» И слез ручей
У Тани льется из очей.
Приезжие
уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с бричкой, в которой сидели Ноздрев и его зять, и потому они все трое могли свободно между собою разговаривать в продолжение дороги.
За ними следовала, беспрестанно отставая, небольшая колясчонка Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В ней сидел Порфирий с щенком.
Селифан хлыснул кнутом; к нему подсел сперва повисевший несколько времени на подножке Петрушка, и герой наш,
усевшись получше на грузинском коврике, заложил
за спину себе кожаную подушку, притиснул два горячие калача, и экипаж пошел опять подплясывать и покачиваться благодаря мостовой, которая, как известно, имела подкидывающую силу.
— Надо, чтобы Пашенька сегодня же нам малинового варенья прислала; питье ему сделать, — сказал Разумихин,
усаживаясь на свое место и опять принимаясь
за суп и
за пиво.
Он
уселся в темном и грязном углу,
за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан.
— Они и как подписывались, так едва пером водили, — заметил письмоводитель,
усаживаясь на свое место и принимаясь опять
за бумаги.
Когда щи были принесены и он принялся
за них, Настасья
уселась подле него на софе и стала болтать. Она была из деревенских баб и очень болтливая баба.
В один двоим
за нужду влезть,
И то ни стать, ни сесть!» —
«Пусть так, но всё признаться должно,
Что огурец не грех
за диво счесть,
В котором двум
усесться можно.
Так, например, однажды часть галереи с одной стороны дома вдруг обрушилась и погребла под развалинами своими наседку с цыплятами; досталось бы и Аксинье, жене Антипа, которая
уселась было под галереей с донцом, да на ту пору, к счастью своему, пошла
за мочками.
Через три дня он опять был там и вечером, когда прочие гости
уселись за карты, очутился у рояля, вдвоем с Ольгой. У тетки разболелась голова; она сидела в кабинете и нюхала спирт.
Сама она
усаживалась где-нибудь в холодке: на крыльце, на пороге погреба или просто на травке, по-видимому с тем, чтоб вязать чулок и смотреть
за ребенком. Но вскоре она лениво унимала его, кивая головой.
Свалив беду на лешего,
Под лесом при дороженьке
Уселись мужики.
Зажгли костер, сложилися,
За водкой двое сбегали,
А прочие покудова
Стаканчик изготовили,
Бересты понадрав.
Приспела скоро водочка.
Приспела и закусочка —
Пируют мужички!
Я бросился прежде всех в коляску и
уселся на заднем месте.
За поднятым верхом я ничего не мог видеть, но какой-то инстинкт говорил мне, что maman еще здесь.
Барыни сошли и после небольшого прения о том, кому на какой стороне сидеть и
за кого держаться (хотя, мне кажется, совсем не нужно было держаться),
уселись, раскрыли зонтики и поехали.
После наряда, то есть распоряжений по работам завтрашнего дня, и приема всех мужиков, имевших до него дела, Левин пошел в кабинет и сел
за работу. Ласка легла под стол; Агафья Михайловна с чулком
уселась на своем месте.
Гостья сбросила с себя шляпу, тряхнула кудрями,
уселась подле Татьяны Борисовны, взяла ее
за руку…
Клим сходил вниз, принес бутылку белого вина,
уселись втроем на диван, и Лидия стала расспрашивать подругу: что
за человек Иноков?
— А знаете, — сказал он,
усевшись в пролетку, — большинство задохнувшихся, растоптанных — из так называемой чистой публики… Городские и — молодежь. Да. Мне это один полицейский врач сказал, родственник мой. Коллеги, медики, то же говорят. Да я и сам видел. В борьбе
за жизнь одолевают те, которые попроще. Действующие инстинктивно…
Затем он прятался
за рояль,
усаживаясь там в кожаное кресло, закуривал сигару, и в дыму ее глухо звучали его слова...
Сестры Сомовы жили у Варавки, под надзором Тани Куликовой: сам Варавка уехал в Петербург хлопотать о железной дороге, а оттуда должен был поехать
за границу хоронить жену. Почти каждый вечер Клим подымался наверх и всегда заставал там брата, играющего с девочками. Устав играть, девочки
усаживались на диван и требовали, чтоб Дмитрий рассказал им что-нибудь.
Плотники
усаживались за стол, и ряд бородатых лиц напомнил Самгину о зубастых, бородатых рожах
за стеклами окна в ресторане станции Новгород.
— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич
усаживаясь. — Дай бог тебе сто лет здравствовать
за то, что меня старика призрил и успокоил. Век
за тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж не стану.
За нами вслед, шумной толпой, явились знакомые лица — переводчики: они ринулись на пол и в три ряда
уселись по-своему.
Комедия с этими японцами, совершенное представление на нагасакском рейде! Только что пробило восемь склянок и подняли флаг, как появились переводчики,
за ними и оппер-баниосы, Хагивари, Саброски и еще другой, робкий и невзрачный с виду. Они допрашивали, не недовольны ли мы чем-нибудь? потом попросили видеться с адмиралом. По обыкновению, все
уселись в его каюте, и воцарилось глубокое молчание.
Мы вытащили из лавки все табуреты на воздух и
уселись за маленькими столиками.
Казалось, будто широкая труба с какой-нибудь винокурни, наскуча сидеть на своей крыше, задумала прогуляться и чинно
уселась за столом в хате головы.
Бывало, соберутся накануне праздничного дня добрые люди в гости, в пасичникову лачужку,
усядутся за стол, — и тогда прошу только слушать.
Федор Павлович, который сам дал слово
усесться на стуле и замолчать, действительно некоторое время молчал, но с насмешливою улыбочкой следил
за своим соседом Петром Александровичем и видимо радовался его раздражительности.
Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел
за ней как пьяный. «Да пусть же, пусть, что бы теперь ни случилось —
за минуту одну весь мир отдам», — промелькнуло в его голове. Грушенька в самом деле выпила залпом еще стакан шампанского и очень вдруг охмелела. Она
уселась в кресле, на прежнем месте, с блаженною улыбкой. Щеки ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило что-то
за сердце, и он подошел к ней.
Важно и молча поклонился он гостю, указал ему на кресло подле дивана, а сам медленно, опираясь на руку сына и болезненно кряхтя, стал
усаживаться напротив Мити на диван, так что тот, видя болезненные усилия его, немедленно почувствовал в сердце своем раскаяние и деликатный стыд
за свое теперешнее ничтожество пред столь важным им обеспокоенным лицом.
Бабушка немного успокоилась, что она пришла, но в то же время замечала, что Райский меняется в лице и старается не глядеть на Веру. В первый раз в жизни, может быть, она проклинала гостей. А они
уселись за карты, будут пить чай, ужинать, а Викентьева уедет только завтра.
Он поцеловал дочь в лоб и уехал. Обед кончился; Аянов и старухи
уселись за карты.
После обеда, когда гурманы переваривали пищу, а игроки
усаживались за карты, любители «клубнички» слушали певиц, торговались с Анной Захаровной и, когда хор уезжал, мчались к «Яру» на лихачах и парных «голубчиках», биржа которых по ночам была у Купеческого клуба. «Похищение сабинянок» из клуба не разрешалось, и певицам можно было уезжать со своими поклонниками только от «Яра».
Отлетев немного, он
уселся на куст, потом отлетел еще дальше и наконец совсем скрылся
за поворотом.
Все они
уселись за стол и потребовали что-нибудь перекусить, объявляя, что сейчас едут в Brook House.
Иногда, приходя ко мне в шалаш, он удобно
усаживался на дерн, следил
за мною долго, молча и неожиданно спрашивал...
В то время когда мы сидели у костра и пили чай, из-за горы вдруг показался орлан белохвостый. Описав большой круг, он ловко, с налета,
уселся на сухоствольной лиственнице и стал оглядываться. Захаров выстрелил в него и промахнулся. Испуганная птица торопливо снялась с места и полетела к лесу.
«Ну, этот без всяких предисловий берется
за дело», — с улыбкой подумал Привалов,
усаживаясь на место Альфонса Богданыча, который незаметно успел выйти из комнаты.
Попьют чайку, побеседуют и
усядутся за карточный стол играть в преферанс.
Павла Ивановна появлялась аккуратно каждый день, когда приходил Привалов, и втроем они
усаживались за бесконечный преферанс.
Бурдовский
уселся молча, немного опустив голову, и как бы в сильной задумчивости.
Уселся вслед
за ним и племянник Лебедева, тоже вставший было его сопровождать; этот хоть и не потерял головы и смелости, но, видимо, был озадачен сильно. Ипполит был нахмурен, грустен и как бы очень удивлен. В эту минуту, впрочем, он до того сильно закашлялся, что даже замарал свой платок кровью. Боксер был чуть не в испуге.
— Да что это? Да что тут такое? Что будут читать? — мрачно бормотали некоторые; другие молчали. Но все
уселись и смотрели с любопытством. Может быть, действительно ждали чего-то необыкновенного. Вера уцепилась
за стул отца и от испуга чуть не плакала; почти в таком же испуге был и Коля. Уже усевшийся Лебедев вдруг приподнялся, схватился
за свечки и приблизил их ближе к Ипполиту, чтобы светлее было читать.
Особенно проклятый жид его возмущал, — со всеми перезнакомился, всем успел сказать что-нибудь приятное и сейчас же
уселся с Шахмой
за карточный стол.
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням не начинали благовеста, как, наспех одевшись, чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич один еще был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он только что хотел
усесться за столик, где уж кипел самовар.
Слезли с полатей Никифор Захарыч и Василий Борисыч и,
усевшись на скамье, предложили чай-сахар и хозяину, и ставившей самовар Наталье.
За чаем пошла речь про Патапа Максимыча. Заговорил Трифон Лохматый...
Ходит по гостинице Онисим Самойлыч, а сам так и лютует. Чаю спросил, чтоб без дела взад и вперед не бродить. Полусонный половой подал чайный прибор и, принимая Орошина
за какую-нибудь дрянь,
уселся по другую сторону столика, где Онисим Самойлыч принялся было чаи распивать. Положив руки на стол, склонил половой на них сонную голову и тотчас захрапел. Взорвало Орошина, толкнул он полового, крикнул на всю гостиницу...
Никита Федорыч с Морковниковым едва отыскали порожний столик, — общая зала была полным-полнехонька.
За всеми столами ужинали молодые купчики и приказчики. Особенно армян много было. Сладострастные сыны Арарата
уселись поближе к помосту, где пели и танцевали смазливые дщери остзейцев.
За одним столиком сидели сибиряки, перед ними стояло с полдюжины порожних белоголовых бутылок, а на других столах более виднелись скромные бутылки с пивом местного завода Барбатенки. Очищенная всюду стояла.
К берегу пристали, на коврах
уселись; Татьяна Андревна стала хозяйничать вкруг самовара; Марко Данилыч с Зиновьем Алексеичем
за стаканами лянсина продолжали спор о векселях...
В усадьбе и около нее с каждым днем становится тише; домашняя припасуха уж кончилась, только молотьба еще в полном ходу и будет продолжаться до самых святок. В доме зимние рамы вставили, печки топить начали; после обеда, часов до шести, сумерничают, а потом и свечи зажигают; сенные девушки уж больше недели как
уселись за пряжу и работают до петухов, а утром, чуть свет забрезжит, и опять на ногах. Наконец в половине октября выпадает первый снег прямо на мерзлую землю.
Но всему есть конец. Наступает конец и для Аннушкиных вольностей. Чу! со стороны села слышится колокольчик, сначала слабо, потом явственнее и явственнее. Это едет матушка. С ее приездом все приходит в старый порядок. Девичья наполняется исключительно жужжанием веретен; Аннушка, словно заживо замуравленная,
усаживается в боковушке
за печку и дремлет.